domi_nic | Пять вещей вокруг меня

omsh меня тут поразила неожиданным признанием, что редакторы медицинской литературы-де для нее люди совершенно загадочные, а потому интересно, какими предметами они себя окружают. Ну что ж, пусть она разочаруется, и еще, кто пожелает, тоже вместе с ней.

Обстановочка вокруг — не на что глаз положить. Правда, условиями эксперимента допускаются одушевленные предметы, но про моих чад и домочадцев прилежным читателям и так известно достаточно.

1. Первым предметом пускай будет строкомер. Мне его по личной просьбе из куска прозрачного пластика и отработанной зажигалки сделал Ондатрыч. Зажигалка служит ручкой (а в лучшие времена имела дополнительную опцию прикуривателя), а на прозрачном пластике нанесена разнообразная разметка. Долго вдаваться не буду, но разметка эта служит для определения числа печатных знаков в куске текста, набранного определенным шрифтом. В моих книжках бывает много цветных врезок, и, чтобы не пересчитывать каждый раз печатные знаки, промеряешь такую врезку строкомером — и готово. А объем врезки в печатных знаках знать необходимо бывает потому, что книжки наши переводные и верстаются по тому же макету, что и исходные "оригиналы", то есть там такой же размер этих врезок должен быть. И если текста ненароком больше (а так бывает часто, потому что русские слова куда длиннее, например, английских), то при верстке повиснет "хвост". Можно, конечно, сокращать текст уже потом, когда сверстано, но если хвосты очень большие, бывает много грязи, что чревато. Поэтому иногда лучше заранее подстраховаться и сделать текст покороче, полаконичнее, а не растекаться мыслию по древу, как вещий Боян.

2. Еще, как это ни смешно, у меня есть домашний алтарик. На нем лежит толстая красная Библия на папиросной бумаге, а над ним висят кое-какие изображения, а еще выше — распятие, а как же. Вообще-то это даже не алтарик никакой, а узкая тумбочка с дверцей и ящиком. В ящике лежат всякие предметы прикладного, в общем, назначения, а за дверцей скрываются горы периодической религиозной литературы. Пользы в ней, ввиду периодичности, немного, а избавиться совершенно невозможно — не зря, видно, эта ветхозаветная заповедь про "никакого изображения": вот ведь просто слово "Бог" напечатано на бумаге, а выкинуть рука не поднимается. В хорошие времена алтарик был покрыт белым (использовали, кстати, кружевной детский "уголок" — кто помнит, были такие), и это явно шло ему на пользу в смысле трепетного и торжественного отношения. Сейчас, когда я это дело упростила, дома идет вялотекущая религиозная война — Давыдыч так и норовит превратить это сооружение просто в прикроватную тумбочку, громоздя туда чайные чашки, очки и прочее...

3. Еще у меня есть предметы, проходящие по разряду "пошлая роскошь". Роскошь эта выглядит особенно пошлой на фоне остальной обстановки, усердно драной кошками. Я не зря о кошках, кстати, потому что предметы эти — складной сервировочный столик, подаваемый в кровать, и поднос с приделанной внизу подушечкой, благодаря которой он очень надежно лежит на моих неидеальных коленях — украшены рисунком, который производитель назвал "Кот Фредерик". Несмотря на изящное имя, кот, в общем, довольно помойчатый, и весьма нагло раскинулся поверх стоящих на полке книг, да каких! Коротко говоря, все названия представляют собой нормальные титулы, переделанные на кошачий лад. "Три мышкетера", "Лучшая полевая мышь, которую я когда-либо знал", "Кэт-о-Найн Тейлз" (вместо "Файв-о-клок сториз", надо полагать), многотомное издание про мышеловки всех стран и народов. Не буду утомлять, во многих случаях всю эту игру слов трудновато перевести с английского. Никакой "моей" истории за этими предметами нет, это мы с Давыдычем, не удержавшись (главным образом из-за кота), купили в будущую красивую жизнь. Но пользуемся, не дожидаясь. Особенно славно затащить в кровать (на одру болезни, типа) сервировочный столик, водрузить на него ноутбук, и — нам не страшен вирус!

4. А еще у меня есть предмет, обладанием которым я горжусь, и храню его бережно, а не абы как. Это — журнал "Огонек" за декабрь 1949 года. Посвящен, кто понимает, юбилею "отца народов". Там много смешного, вроде фотографий из "музея подарков", в числе которых головной убор вождя североамериканских индейцев, подаренный товарищу Сталину как, понятное дело, тоже вождю. Иногда, забавляясь, я представляю "друга всех детей" и "большого ученого" в этих перьях. Иногда, листая этот журнал, я просто тихо радуюсь, что искусство столь тотального промывания мозгов со временем малость подзахирело.

5. Но если что и могу я назвать интересным из окружающих предметов, так это то, чего у меня теперь нет. Долгие годы хранились у меня в больших картонных коробках, нарезанными и упакованными в специальные пенальчики, тоже картонные, или просто свернутыми в рулончики и завернутыми в бумагу, все-все-все старые негативы моего отца. Наверно, не меньше километра пленок, которые он снимал в разных странах и по разным случаям. Куба, Африка, Китай, Германия... Было время, когда мне хотелось все это напечатать и оклеить этими фотографиями... ну, не знаю... длинную-длинную стену. Где-нибудь. А потом я подумала, что, во-первых, нефиг делать из частной жизни перформанс, а во-вторых и в главных, без "человека за кадром", который все расскажет и объяснит про тот или иной снятый сюжет, эти фотографии вообще не имеют смысла. Для меня, во всяком случае, вся прелесть этих негативов была именно в том, что когда мы с отцом садились какое-нибудь старое старье печатать (ну, кусала нас иногда такая муха), из него можно было вытянуть славные истории. А без него эти картинки стали... ну как в книжке, из которой сбежали все буквы. Как там говорил старый Лис? Самого главного глазами не увидишь.